Кто знает

Эта история началась тогда, когда Дима умер.
Странное начало истории объяснялось тем, что и сама история была необычной.
Умер Дима не то, чтобы классически, но и не экстравагантно. Ну, то есть, не в больничной палате, в окружении родственников, скорбно вычисляющих в уме процент налога на наследство, но и не в обломках мотодельтаплана, разорванного мощными челюстями белой акулы. Авария... Просто авария.
Момент самой смерти он не помнил. Ну, то есть, он помнил, как летел на всех парах в своем новом Лансере, крик клаксона, визг тормозов, громкий отчаянный собственный вопль и боль скрутились в его памяти странным, чересчур ярким букетом. А вот момент самой смерти он не помнил. Его вообще никто не помнит. Смерть последовательна в своей неизбежности и еще более последовательна в своей жадности и потому ничего не дает, забирая, тем не менее, все. Даже себя. То есть, как справедливо заметил один саркастичный мудрец, для человека ее нет. Когда он жив, он жив, и речи о смерти нет. А когда мертв, то уже нет человека. Этот философ лишь не принял во внимание тот факт, что смерть, вместе с жизнью, забирает из памяти и момент своей встречи с человеком.
И поэтому Дима не помнил миг своей смерти. Он пришел в себя уже перед громадными, ажурными воротами. Перед ними был небольшой пятачок серебристой земли, с травой, тронутой словно бы ртутной изморозью. За воротами виднелась обычная для этого места пастораль. Яркий солнечный свет волнами спускался откуда-то сверху, разливаясь по ослепительно-зеленым кущам и травам. Вдали, у самой кромки горизонта виделись небольшие группки облаков, плывущих над самой поверхностью земли.
- Видимо, рай – то ли подумал, то ли сказал Дима.
- Ну, и видимо, и так оно и есть. Рай. – раздался вдруг не тихий такой глас.
От неожиданности Дима аж подпрыгнул на месте.
- Кто здесь?
- Аз есмь – пошутил Петр, появившись перед ним, на серебристом пятачке перед вратами.
- Э-э… - Дима замялся, не решаясь произнести вслух очевидную для него вещь – Вы святой Петр?
- Точно. – довольно улыбнулся святой. – Слышал обо мне?
- Конечно. – Дима осторожно, стараясь не обидеть собеседника оглядел его. Длинная, светлая хламида, стянутая на поясе бечевой, грубые, но чистые сандалии на босу ногу. Бородатое лицо, с глубокими, все понимающими глазами. Как писан на иконах, так и предстал он перед Димой. Только вот…
- Ключи ищешь? – догадался Петр.
Дима кивнул.
- А их нет. – улыбнулся святой.
- Но ведь, Петр, ключник, врата…
- Я сам ключ, к чему мне их внешнее отображение?
Дима сконфуженно примолк. И вправду, к чему?
- А что еще говорят про меня?
- Ну… - Дима откашлялся, - говорят, что Вы встречаете умерших у врат рая и впускаете или не впускаете внутрь.
- А почему не впускаю? Кого именно?
- Ну… Грешников, неправедных. Недостойных, в общем.
- Угу. То есть, такой вот судья.
В разговоре возникла пауза. Стайка облаков, плывшая вдали, слегка приблизилась к беседующим и теперь Дима мог рассмотреть, что на каждом облачке, как и положено, сидит человек. Вернее – душа.
- Скажи мне, Дима. – снова заговорил Петр. – А как ты думаешь, как я сужу? По чем?
Дима задумался. Раньше он этим вопросом не задавался. Собственно, и знаний о внутреннем устройстве загробной жизни у него было мало. В детстве, в школе, его учили, что Бога нет, зато есть Ленин. Когда подрос, сказали, что и Ленина нет, а вот Бог вроде таки есть. Сказать сказали, но учить не учили и ничего не объясняли. Предполагалось, что люди сами будут учиться. Дима тогда заинтересовался вопросом и решил было почитать что-нибудь про Бога. Но ограничилось все тем, что он полистал детскую библию с картинками и думать забыл обо всем этом.
- Видимо, по вере судить будете. Кто верует и по вере живет, того в рай, – приуныл Дима.
- По вере значит… - как бы задумчиво проятнул святой. – А закрой глаза, Дима и посмотри что увидишь.
Дима послушно закрыл глаза.
* * *
- Куда, скажи, куда ты поставила люльку, а?
Старуха говорила не громко, почти шептала, но для Авдотьи тот шепот был громче крика и страшнее шипения разъяреной гадюки.
- Перед образами ставить надо, а ты в угол воткнула!
- Так ведь сквозняк там! Дует уж больно сильно – робко попробовала возразить сноха.
- Во грехе, хочешь, чтобы вырос внук мой? Сына моего от смерти не уберегла, в пьянстве и разврате умерла моя кровинушка, так ты и внука моего сгубить хочешь?
Авдотья покорно переставила люльку перед образа. Сынишка ее родился хилым и болезненным, каким только и мог родиться от вечно пьющего мужа. Но это был ее сынишка и Авдотья любила его пуще самой себя.
- Куда сиську голишь? – тут же снова зашипела свекровь.
- Так кормить же надо, матушка, не кормила его с самого утра, как на заутреню ушли с Вами.
- А молиться когда? Молитва допрежь всего – подняла вверх скрюченный от старости палец свекровь.
Авдотья все так же покорно бухнулась рядом с ней на колени пкеред образами и начала истово молиться.
* * *
Дима открыл глаза и посмотрел на святого.
- По вере живут? – спросил Петр.
- По вере, еще как – согласился Дима.
- Вологодская губерния, за год до большого голода. Через два года умерла и старуха. И Авдотья. Ребенок раньше умер.
Святой помолчал. Потом нахмурился и продолжил:
- Свекровь я в рай не пустил. Так по чем же я сужу, Дима?
Дима задумчиво провел рукой по решетке ворот.
- По совести? – поднял он голову.
- Закрой глаза – кивнул Петр.
* * *
- Хозяина, мы пилиткама клали, штукатурка работали, пол работали. Все сделали.- голос Зарифа аж лучился от удовольствия и гордости за проделанную работу.
Петр Григорьевич, хозяин, с уже пробивающей в волосах сединой, в очень и очень дорогом и, потому по особому неброском костюме, с одним лишь только перстнем на пальцах, задумчиво почесал кончик носа. Зариф был прав, равшаны все отремонтировали в лучшем виде.
- Ну, что ж, Зариф, ночлег и пищу вы от меня получали исправно. А теперь настало время и за работу заплатить.
- Да, да – кивнул головой Зариф, уже представляя как вернется в голодную и нищую деревню с заработком и наконец-то вылечит мать и женится.
- А платить, как и сказал в начале, буду я по совести, к ней и все претензии. – Петр Григорьевич усмехнулся, вспомнив лозунги комсомольской молодости про ум, честь и совесть.
Зариф молчал, с тревогой в глазах смотря на Хозяина.
- Владимир – громко позвал хозяин начальника службы безопасности.
- Да, Петр Григорьевич, тут же обозначил себя в проеме двери эсбэшник.
- Сегодня к вечеру, чтобы на территории усадьбы посторонних не было.
- Будет сделано. – Владимир скользнул к Зарифу и, мигом вывернув ему руку, потащил к выходу.
- Хозяина! Как же! – Зариф аж взвыл от страха, обиды и унижения – По совестима!
- По совести, Зариф, по совести- кивнул Петр Григорьевич и усмехнулся-оскалился. – Ведь не маленький уже, должен понимать, что совесть у каждого своя.

* * *
Дима снова открыл глаза.
- Я понял. Не по совести судите.
- Нет. Ты не понял. Не только по совести. По чем же?- Петр внимательно, испытующе смотрел на Диму.
Дима перебирал в голове все возможные и невозможнные варианты.
- Видимо, Вы оцениваете все с позиции разумности – почти наугад сказал он.
- Закрой глаза – снова кивнул святой.

* * *
- Танька, ну ты с ума сошла что ли? Тебе же всего 20! У тебя впереди вся жизнь! – Галка, ее лучшая подруга, настолько разволновалась, что аж начала ходить по комнате.
- Ты же еще столько всего сможешь успеть сделать. Ты за границу можешь еще уехать даже! С твоей-то фигурой и мордашкой. А, Таньк?
Танька подавленно молчала, опустив голову.
- Галка, мне кажется, что я даже уже чувствую его там, внутри.
- Дура! Ну какая же ты дура! Перестань хоть раз в жизни быть дурой. Кому ты будешь нужна одна, разведенка с ребенком? Вот родишь ты его в 20 лет и все. Считай, что только 20 лет и жила. Смотри на вещи разумно, понисмаешь? Ра-зум-но.
- Разумно… - эхом повторила Танька. – То есть, все таки нужно избавиться?
- Да. – Галка уверенно кивнула и буквально впихнула в ее руки бумажку. – Вот телефон доктора. Хороший доктор. Он меня полгода назад чистил. Пойдешь к нему завтра, хорошо?
- Хорошо, - кивнула Танька.
* * *
Дима открыл глаза. Все тот же ровный и яркий солнечный свет вокруг, врата и смотрящий ему прямо в душу святой.
- Нет. Не разум. Вернее, не просто разум. Да?
- Да. – улыбнулся Петр. – Какие у тебя еще версии остались?
- Сердце – решительно произнес Дима. – Судите по сердцу.
- Закрой глаза, Дима – кивнул Петр.

* * *
- Бога ради…
Вид его был и пугающ, и жалостлив. Давным давно не стиранная рубашка, под которой виднелась уже аж желтая от грязи майка и мятые брюки неопределенного цвета. Нет, он не был бомжом. Но разило от него так же, ка ки от любого бомжа. Запах немытого тела смешивался с диким перегаром.
- Что тебе? – брезгливо дернулся от него Миша.
- Бога ради, помираю, хоть копейкой помоги…
Сердце Мишки дернулось от боли. И вправду ведь плохо человеку. Нет, умом он понимал, что деньги, которые он сейчас дает уйдут на выпивку. Но сердце..
- Чай не звери, не леоперды – пробормотал Миша, нашаривая в кармане деньги.
Алкаш с надеждой и звериной преданностью смотрел на своего спасителя.
- Что ж у нас, сердца что ли нет – громко сказал Миша и протянул деньги.
- Сердца?! Ах вы сердечные! – заорала неизвестно откуда взявшаяся женщина, одетая так же неопрятно, как и алкаш. – Да сколько вас таких сердечных-то, а! Да пока вы будете, так и сопьется же скотина!
Она подскочила к своему, видимо, мужу, и вцепилась ему ладонь, пытаясь вырвать деньги.
- Отстань, курва! – заорал тот, вывернулся и с неожиданной прытью скользнул в двери магазина.

* * *
И снова Дима открыл глаза.
Они молчали, глядя друг другу в глаза.
- Вот потому я здесь и стою. – кивнул Петр.
- Но… - Дима замялся. – Если честно, я не совсем понял, по чем Вы судите?
- По вере – улыбнулся святой. – По сердцу. По совести. По разуму. И по тому, что получается, когда соединяешь это все и открываешься миру.
- Не понимаю – сокрушенно покачал головой Дима.
- Поймешь – улыбнулся Петр. – Ибо будет у тебя время. Я могу тебя отпустить, по зову жизни, что рождается. Иди. И постарайся к нашей следующей с тобой встрече понять то, что должен понять.

* * *

Дима открыл глаза и тут же нажал на педаль тормоза, останавливая свой Лансер прямо под горящим уже красным светом светофором. Да, жена. Да, рожает.
Он успеет. Должен успеть. И к жене, и понять.
Эта история, как ей и положено, не закончилась тогда, когда он ожил. Ведь она никогда не заканчивается.

© Ammok

Алмаз огранённый

- Господа, господа! — молодой корнет подозвал своих товарищей-гусар. — Я предлагаю вам одно развлечение: здесь недалеко находится салон некой гадалки мадам Ленорман. Давайте сходим к ней и судьбу испытаем.
- Полно Вам, корнет! Это всё ересь. Неужто нам, православным, стоит верить какой-то католичке-прорицательнице? - подчёркнуто-скептически бросил поручик Лунин.
- Не-не-не, Михаил, идёмте. Это должно быть интересно, - поддержал корнета прапорщик. - Я слышал, что она даже самому Буонопарту предсказала бурный взлёт и быстрое падение. Раз тут она не ошиблась, может и наши судьбы предсказать сможет.

- Входите, - на французском произнёс мягкий, но властный голос за ширмой. Первым решился корнет.
- Ваша жизнь — алмаз огранённый. Яркая жизнь. Но короток век и любовь коротка, - мадам смотрела в хрустальный шар и шептала непонятные слова. Корнету пришлось даже наклониться к ней, чтобы разобрать в её шёпоте хоть крупицы фраз. Но кроме слов об алмазе ничего корнет так и не разобрал.

Следующим вошёл поручик.
- Верёвка на шее твоей. Повешен будешь ты за голову свою светлую.
- Вы что-то путаете, мадам. Я не англичанин, а русский. У нас не вешают, а расстреливают, - усмехнулся Лунин.
- Верёвка на твоей шее православной вместо креста, - добавила Ленорман, оторвав глаза от кристально чистого шара. - Верёвка.
- Ну, спасибо вам. Пожалуй, пойду я, - встал из-за стола Лунин и позвал прапорщика, - Пал Ваныч, Ваша очередь смотреть судьбе в глаза.


- Верёвка, верёвка на шее твоей протестантской.
- Откуда вы узнали, что я лютеранин? Это они, - махнул прапорщик, - они рассказали?
- Судьба твоя давно написана, и я лишь прочитала её. Ты — каменщик, и строительство твоё не принесёт ни тебе, ни остальным счастья.
- Позвольте, но я знатного рода. Какой из меня каменщик? - возмутился прапорщик.
- Камни твои — это люди. И разбросаны они по свету будут. А тебя не будет с ними.
- Бред какой-то, - он встал и швырнул пару золотых монет на стол. — Держите, хотя вы своими сказками не заслужили и этого.


- Действительно, горе от ума, - рассмеялся корнет. - Такая слава о ней ходила, а она — обычная шарлатанка.
- Александр Сергеевич, вы оригинал! Такое развлечение нам подсунули, что даже мурашки по коже пробежали. Прям не знаю, верить или нет, - поёжился поручик.
- Неужто вы восприняли эту чушь за чистую монету, господа? - прапорщик сплюнул в сторону дома мадам. - Идёмте отсюда.
- Здесь недалеко есть кабак, перекусим быстро. Или по-французски — быстрО, ха-ха-ха!
Лишь поручику было не по себе от слов гадалки Ленорман.
- Перестаньте зубоскалить, корнет, - приструнил его Лунин.
- Скорей - скалозубить, - переправил его Александр.

***


- Какие люди! Александр свет Сергеевич! - бывший поручик, а ныне уже полковник, горячо обнял давнего друга.
- Павел Иванович! Какими судьбами вы в стольном граде? - поправил статский советник съехавшие от крепких объятий очки.
- Да вот, переведён полковником... Получил благословение от самого государя!
- Иди ж ты! А я в Тифлис направлен! Секретарём при дипчасти! Только вот назначение получил. Будет время вольного много, хоть завершу свою книгу.
- И что за книга? Небось про лихую кавалерию?
- Да так, стихи... - смутился Александр Сергеевич.
- Подражаем этому поэтишке Пушкину?
- Отчего же подражая? Я с ним знаком довольно тесно. И поэт он просто замечательный, - вступился за друга новоиспечённый секретарь.
- Да ладно, ладно, шучу я. Кстати, слышали хохму? — попытался разрядить напряжение полковник. - Лунин-то в католики подался! Видать та гадалка хорошо ему в голову засела. А твоё предсказание сбылось? Что там с алмазом?
- Нет никакого алмаза пока. Может в Тифлисе найду, - усмехнулся Александр Сергеевич.
- Ну-ну. А у меня кое-что сбылось. Но говорить не могу — тайна сие есть, - и полковник подмигнул.

***


Январское утро холодным дыханием проникло под пальто.
- Проходи, проходи, - жандарм слегка толкнул Александра Сергеевича в спину. Арестованный секретарь оглянулся на этого держиморду и вошёл в еле отапливаемый коридор допросного отделения.

- Итак, вы утверждаете, что не знаете о том, что замышляли ваши друзья? - тайный советник пристально смотрел на статского советника.
- Увы, знал лишь, что они хотели изменить Россию к лучшему. Но что это будет так — против императора...
- Да-да-да, вот такая оказия. На самого царя-батюшку! - затараторил тайный и резко встал. - Мы-то знаем, что вы-то не причём. Мы-то знаем. А вот в там, - он указал указательным пальцем вверх, - сомневаются. Сейчас к поэтам подозрительно относятся. Особенно к вашему тёзке. Да ещё и ваш опус, как там? - советник попытался вспомнить, но название в голову не приходило. - Сатира на дворянство? Не слишком ли вы глубоко взяли, а?
- Позвольте, ваше сиятельство, Пётр Васильевич, что же вы такое говорите? Я же не дворян высмеивал, а дурные нравы, царящие там. Да и не закончил я её — это не окончательная редакция.
- Да я-то знаю. Кстати, мне это пасквиль рекомендовали прочитать. Я смеялся как дитя! Слёзы текли! Сильно вы, сильно, - светлейший князь Пётр Лопухин вытер уголок глаза. - Ладно, вы свободны. Обвинения в связи с декабристами с вас сняты.

***


Разжалованный полковник Павел Иванович Пестель вышел на мокрую от недавнего летнего дождя землю и посмотрел в серое питерское небо. Он уже знал, что арестованного в апреле Лунина отправили на пожизненную каторгу.
- Хитёр, каналья, - подумал Пестель. - Хитро он судьбу обманул.

Расстрельного взвода не было. Впереди стоял эшафот с уродливой буквой Г. Это была виселица.
— Ужели мы не заслужили лучшей смерти? Кажется, мы никогда не отвращали чела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно бы было нас и расстрелять...
Это были последние слова декабриста.

***


- Пестель казнён, Лунин на каторге, а моего алмаза так и нет, - думал Александр Сергеевич, сидя в экипаже, который вёз его по булыжным мостовым Тифлиса. Рядом сидел встречавший его у поезда адъютант.
- Александр Сергеевич, я слышал, Вы поэт? - попытался первым заговорить адъютант.
- Да-да, - рассеянно произнёс статский советник.
- Сейчас в Тифлисе гостит князь Александр Чавчавадзе с дочерью Нине. У них сегодня приём и они бы с радостью приняли Вас.
- Хорошо, я подумаю, - статский советник не придал этим словам значения.


***


- Нине! Я назначен послом в Персию! - Александр влетел в дом и обнял молодую жену. - Мы через месяц выезжаем!
- Алексаша, у меня ещё одна новость: нас будет трое, - Нине улыбнулась.
- Ох, - только и произнёс новоназначенный министр-резидент. - Решено, едем! И при дипмиссии будем жить, там есть чудесный фельдшер!
- Есть и ещё одна новость! - Нине озорно глянула на мужа. - Поэма твоя вышла! Сегодня пришла книга.
«Вот они, алмазы мои огранённые! Жена моя, любовь моя! И книга моя», - эта мысль прочно засела в голову поэта.


***


- Неверные, неверные свиньи! - орала толпа за стенами посольства, пытаясь вынести добротные дубовые двери. - Смерть свиньям!!!
- Всем быть готовыми! Заряжайте пистоли! - Александр Сергеевич стоял внизу лестницы, сжимая эфес сабли. Единственной его мыслью было то, что жену - алмаз свой огранённый, он оставил в Армении и оттуда Нине добралась к отцу в Тифлис. Она должна была скоро разродиться, а находиться здесь сейчас было бы верхом безумия.
- Смерть им! - огонь факелов фанатиков-мусульман отразился на клинке посла.

***


- Нине, всё нормально, твой Алексашенька сейчас в Тегеране. Он вернётся весной, когда ты уже родишь.
- Я чувствую, что с ним произошло что-то страшное. Я это знаю, - в животе предательски кололо, словно ещё нерождённый сын предупреждал о несчастье.
- Нет, с ним всё в порядке. Успокойся, тебе нельзя волноваться в таком положении.
В животе продолжало колоть, а сердце знало, что своего Сашу она уже не увидит.

***


- Нам очень жаль, что сын российский погиб от рук наших. Примите во искупление нашей вины эти скромные дары, - персидский наследный шах Моххамад преклонил колени пред императором Николаем I. Позади шаха стояли слуги, державшие сундуки. А сам Моххамад подал на подносе желтовато-прозрачный камень. Это был алмаз, который был «куплен» кровью Александра Сергеевича Грибоедова.


Нине Чавчавадзе похоронила мужа в Тифлисе возле церкви святого Давида. На надгробии она повелела выгравировать надпись: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русских, но для чего пережила тебя любовь моя?»
Ребёнка Нине потеряла — были преждевременные роды. Во второй раз замуж она так и не вышла.

© Писдобол

Самый страшный день Саши Молоткова

Саша Молотков долго не мог решиться, о чем писать в сочинении про самый страшный день в своей жизни. Очень странное решение учительницы литературы и русского языка Евы Аркадьевны Полководец изменить обычную тему «Как я провел лето» привело в восторг весь класс. Кроме, разумеется, Саши. И не потому, что вспомнить было нечего, слава Богу, и войн и бедствий на его веку, вернее веках, было не мало. В этом-то и была проблема. К тому же беспокойство вызывала настойчивость училки, с которой она раз за разом возвращалась к опасным для Саши темам. Это началось с того момента, когда на уроке, посвященном творчеству Льва Толстого, Молотков, увлекшись, сболтнул лишнего о великом писателе. Забылся и упомянул, то, что никто кроме близких друзей Левушки знать не мог. Никто вроде и не заметил, но Ева Аркадьевна после этого очень изменилась. Всегда приветливая и радостная раньше, теперь стала чуть настороженнее. Правда, самого Сашу Ева Аркадьевна очень сильно раздражала. Он не мог понять почему, но не было сил смотреть на нее без сильной неприязни.
Молотков был счастливчиком, или самым несчастным человеком на земле. Сам он не мог определиться. Дело в том, что он помнил все свои предыдущие жизни. Рождался, жил, потом, погибал на войне или умирал от болезней и снова рождался. Но всегда помнил, кем он был раньше. У него было много родителей, много национальностей, огромное число друзей, бесчисленное количество женщин. В некоторых жизнях он отдыхал, в некоторых добивался невероятных успехов, не раз был гением, бывал злодеем. Огромное удовольствие ему доставляло читать о себе же в учебниках истории.
Страшных дней у этого странного человека было множество. Особенно поначалу. Когда еще потеря близких и родных людей не стало чем-то обычным и даже скучноватым. В какую-то из жизней Саша понял, что разучился любить, и это тоже было страшно, впрочем, бояться он тоже к этому времени разучился. В ту жизнь он причинил много страданий людям, уничтожив значительную часть населения Европы. Зато он понял, что не все чувства умерли, жалость, например, осталась. Невыносимо было смотреть на фотографии, умерших от неведомой напасти – детища доктора Александра Коуберна, ныне Молоткова. Напасть позже окрестили Испанкой. Но об истинном происхождении вируса, естественно никто не узнал.
Быстро написав, разумеется, выдуманную историю про воровство соседских яблок на даче, и угрызения совести по этому поводу Саша откровенно заскучал. Яблоки он ненавидел всей душой, не переносил даже запаха, поэтому отчасти история получилась правдивой. После звонка Ева Аркадьевна попросила Сашу задержаться. Как в «Штирлице» подумалось в тот момент Молоткову. Полководец внимательно читала Сашино сочинение. Читала долго, вероятно несколько раз перечитывала. От ее следующих слов Сашу передернуло. – Ну, вот мы и встретились снова, мой милый! Я сразу поняла, что ты меня узнал, вернее почувствовал. Про яблоки ты хорошо вспомнил, я ведь тоже их ненавижу, теперь сомнений не осталось… ты не представляешь как я боялась что меня одну не простили.
Саша понял, что не все испытал в своих жизнях и далеко не все помнил…И страх оказывается не разучился испытывать и ненависть. Конечно, теперь он вспомнил то, что так долго пытался забыть и забыл, в конце концов. И нелюбовь к яблокам стала понятна и к женщине по имени Ева…

© Бакли

Плошка., просто

- Ой… Чуть не уронила. А что это? – Оксанка, стояла на табуретке, возле отркытого старого шкафа. В руках она держала какую-то плошку. – Ну, Андрюх, хватит уже на мои ноги пялиться. Не насмотрелся что ли еще? Что это за тарелка такая? Выбросить?
Андрей отвел глаза от Оксанкиных ног и посмотрел на то, что она держала в руках..
- О-о-о… Так вот где она была все это время. Это Ксюх, не тарелка. Это плошка. Вернее, не так. Это – Плошка. Прадедова еще.
Он встал со старенького бабушкиного дивана и, подойдя к жене, внимательно глянул на глиняную плошку.
Прадед привез ее с войны. Андрею рассказывали эту историю, когда он еще был совсем маленьким, и потому он точно так и не запомнил, на какой войне был прадед, и как именно ему досталась эта плошка. Плошка и Манчжурия – это два слова, которые он запомнил еще тогда, когда ему в первый раз рассказывали о прадеде. Видимо, откуда-то оттуда и привез ее прадед. Глиняная, покрытая глазурью и странным узором, она всегда стояла в бюфете за стеклом на верхней полке. Бабушка делала в ней соусы, на празднике в нее насыпали какой-нибудь салат. И вроде как берегли ее, и вроде как без дела она тоже не стояла.
Андрей давно ее не видел. С тех самых пор, как уехал из родительского дома в Киев. А вот сейчас увидел снова. Он многие вещи увидел сейчас, снова, вернувшись с молодой женой в когда-то родной городок. Вот так вот ходил по когда-то знакомым улицам и встречал все снова. Что-то узнавал, что-то узнавало его, а что-то не могло быть узнанным, потому как уже ушло. Ушло в прошлое.
- Так что с ней? Оставить, выбросить? Она тебе нужна?
- Да пусть стоит себе. Есть же не просит – Андрей ушел в свои мысли-воспоминания и потому ответил не сразу.
- Андрей! Ну что значит пусть стоит? – Оксана нахмурилась – Я же специально перебираю сейчас вещи в этом шкафу, потому что мы его собрались выкинуть. Ты забыл,ч то послезавтра привозят новую мебель?
- Ксюх, да не злись ты. Помню я все прекрасно. Просто эту плошку не выбрасывали многие годы, не нам же ее выкидывать? Давай я ее и еще часть того, что мы уже отобрали, отвезу сейчас на дачу, к бабушке, а она уже и решит?
Андрей потянулся за плошкой, чтобы забрать ее из рук жены. Их пальцы соприкоснулись и он почему-то на секунду прижал ее тонкие пальчики к неровному, шероховатому краю плошки.
Оксана коротко вздохнула и улыбнулась.
- Ладно. Извини. Ты прав, солнышко. Отвези. Приготовить ужин?
- Только себе. Я у бабушки поем. Ты же знаешь, без ужина она меня не отпустит. – Андрей улыбнулся.
- Хорошо. – Оксана снова улыбнулась – Тогда до вечера.

Одна из вещей, которую почти забыл, а теперь заново вспоминал Андрей была поездка в их городском троллейбусе. В их небольшом городке все же были небольшой троллейбусный и автобусный парки и целых три маршрута. В детстве Андрей любил с друзьями ездить от конечной до конечной – это было их «путешествиями». И Андрей помнил, что очень часто комфорт их поездки немного нарушался, когда они проезжали центр и троллейбус заполнялся людьми. Тогда обязательно нужно было вставать, потому что заходили или пожилые люди, или молодые мамы с грудными детьми, или же просто женщины. Андрей до сих пор, в Киеве, стыдливо прятал глаза в экран мобильного, если в вагон метро заходила женщина. Женщинам уже никто не уступает сейчас место, но вот привычки из детства дают о себе знать. Пусть даже в виде легкого чувства неловкости и стыда.
Вместо привычного троллейбуса однако к остановке подкатила яркая, новенькая маршрутка. Андрей зашел и встал посредине салона, пристроив корзину со старыми вещами на полу между ног. Ухватился за поручень и огляделся.
Мест в салоне не было. Рядом с Андреем сидела группа школьников, остальные места были заняты взрослыми дядьками, видимо, рабочими, едущими со смены.
К Андрею тут же подошла кондуктор и взяв у него деньги, зачем-то помусолила висевший у нее рулон билетов. Поняв, что Андрей билетик требовать не будет, она отошла обратно к двери.
А на следующей остановке в маршрутку вошла бабушка. Молча, хоть и видно было, что ей очень тяжело, она втянула в салон вслед за собой старенькую «кравчучку» с намертво примотанной к ней далеко не новой клетчатой сумкой.
- Бабушка, ну куда ж вы с тележкой претесь. Платите за проезд. Что у Вас? – громко потребовала кондуктор.
Бабушка молча развернула и показала ей какое-то удостоверение.
- Э-э-э… Нет. Не пойдет. У нас коммерческий маршрут, в салоне уже сидит вон дедушка по этой категории. – кондукторша словно бы даже обрадовалась тому, что бабушке нельзя будет сейчас бесплатно проехать. – Или платите, или выходите.
Бабушка с искренним недоумением смотрела на относительно молодую, полноватую женщину.
- Внучка, как же? Я же всю жизнь работала?
- Ну, значит, на проезд точно заработала – кондукторша хохотнула – Мишка, а ну притормози, высаживать будем пассажира.
Водитель тут же послушно ударил по тормозам. Корзина, стоявшая около Андрея, налконилась и плошка, прадедова плошка, вывалилась из нее и покатилась по салону.
- Вот жеж черт – выругался Андрей и рванул по салону вслед за плошкой.
Кондуктор тут же повернулась на голос и движение. Заметив катящуюся к ней плошку, она наклонилась и схватила ее.
Практически одновременно с Андреем. Их пальцы встретились на плошке и Андрей, сам не зная почему, тут же прижал ее пальцы к краям плошки. Слегка вдаливая их мясистую плоть в облупленные, потерявшие глазурь и обнажившие внутреннюю, глиняную, теплую сущность края.
Кондуктор вздохнула и тут же отдернула руку.
- Спасибо, что поймали – сказал Андрей.
- Вы осторожней с посудой, разбиться же может. – она неловко улыбнулась ему и повернулась снова к бабушке. – Бабушка…
Она замерла. Казалось, что она напрочь забыла, что хотела сказать до этого.
Андрей сжимал плошку в руках и отчего-то не шел к брошенной им корзине. Внутренне он уже точно решил прекратить этот скандал и оплатить проезд бабушке.
- Послушайте – он слегка постучал по плечу женщину-кондуктора.
- Одну секунду – повернулась она к нему и тут же развенулась к бабушке.
Она помолчала и, как бы не веря самой себе, сказала:
- Бабушка. Вы извините меня, пожалуйста. Ни вы, ни я не виноваты в том, что сейчас вынуждены так жить и так друг к другу относиться. Садитесь, пожалуйста.
Для бабушки тут же нашлось место. Из тех, над которыми написано «Для инвалидов и пассажиров с детьми». С него мигом соскочил, сидевший на нем школьник.
Андрей положил плошку обратно в корзину и вышел на следующей, «Дачной».
Естественно, он не уехал в тот вечер от бабушки без ужина, естественно никто и не подумал выбросить плошку. Еще многие годы она стояла на антресолях у бабушки Андрея, не позволяя пыли возлечь на ее облупленные края.
Пока однажды, кот Васька, гнавший за солнечным зайчиком, не вспрыгнул туда и не опрокинул ее вниз.


© Ammok

Гонка с преследованием

Иду с рыбалки. Поля. Перелески. Места безлюдные. Дикие даже. Чаще лося можно встретить, чем человека. Раза в два. Чаще. Я засекал.

Иду, значит, весь в себе. Тропочка-то – и не тропочка. Так. Ниточка в траве.

И вдруг навстречу на всех парах несется ротвейлер. Мощный такой. Ухоженный. Язык на сторону. Давно, видно, бежит.

А в этих местах ротвейлеры встречаются в четыре раза реже людей. Я засекал. Соответственно, в восемь раз реже лосей. Короче. На восемь виденных мной в этих местах лосей это был первый ротвейлер. Да.

Вы бегущего ротвейлера видели? А бегущего на вас?

Я встал. Наблюдаю. А что остается? Красиво бежит. Точно на меня. Смотрит, правда, неестественно как-то. Не вперед, а куда-то вверх. Так и скачет, башку задравши.

Ну я так подобрался слегка. Не, я собак-то никаких не боюсь. Кроме неадекватных пикинесов. И то больше из-за хозяек. Но этому-то куда тут еще так спешить, кроме как на обед мной?

Он мимо меня – шшшшух! Красивую такую переставку сделал, огибая. И дальше. Токо трава полегла. И, пардон, мошонка на место вернулась. Я вслед посмотрел – а он уже за кустами. А там дальше нет ничего. Река. И все. И луга на той стороне. Загадка.

Только я снова тронулся, нате. Из того же перелеска, откуда токо что псина выскочила, мчится мужик. Ага. И бежит, главное, точно так же, как этот ротвейлер. Ухоженный, лоснится, язык на сторону, и башка куда-то кверху задрана.

До меня добегает. Останавливается. Согнулся, руки в коленки упер. Хрипит. Видно же – редко бегает. Сдох, марафонец.

- Мужик! Пых-пых-пых! Бля! Пых-пых-пых! Тысобаку – пых – тут – пых – не видел? Хрррр!

- Ротвейлера? – я закурил.

- Точно! Пых-пых! Хрррр!

- А вон туда побежал. – я махнул сигаретой за спину в сторону реки.

- Вот сука! Хрррр! Пых-пых-пых! Ух! Всё! Не могу! – и упал жопой в траву.

- Вернется. Там дальше бежать некуда. Река. Болото. Он же через реку не поплывет.

- А вот хуй его знает! Хрррр! Если шарик не съебется – поплывет как нехуй делать. Дай закурить. – мужик потихоньку приходил в себя.

Я протянул сигарету.

- Чего он ломанулся-то?

- Блять! За шариком!

- За каким Шариком?

- Понимаешь. Мы мимо просто ехали. Остановились поссать. Ну а этому же размяться надо? Шесть часов в машине. Ну я шарик и надул. Ему шарик надувной – лучше ничего не надо. Будет его пендюрить, пока не лопнет. Я его к этим шарикам со щенка приучил. Специально. Ну, что б петард не боялся. Фейерверков этих ёбаных. Звуков, короче, громких. Он шарик гоняет-гоняет, потом или прокусит, или лапой. Тот хуяк – и лопнет. У меня этих шариков полный бардачек. А хули? Не самому же мне с ним прыгать?

Мужик передохнул. Я ждал. Все ясно. Шарик ветром подхватило – пес за ним.

- Ну, хули. Я стекла пока протираю. Этот резвится. С шариком. Он шарик-то носом поддел, тот хуяк – и на кусты. Бах! И лопнул. Ну и пиздец. Шарик лопнул – можно ехать.

Мужик вздохнул и сделал круглые глаза.

- И вдруг. Смотрю. Бля! Точно из этих кустов. Где шарик лопнул. Только далеко. Выплывает этот ёбаный дирижабль! Красный! Как наш шарик. Этот как увидал, у него видно в мозгу чего-то закусило, и он кааааак ебанет! За этим статосратом. Я – за ним. Блядь! Даже машину не закрыл!

- Тут нет никого. Только лоси. – успокоил я - Какой сратостат?

- Ну ты чего, мужик? Вон же! – и ткнул рукой мне за спину и вверх.

Я обернулся.


С той стороны реки, километрах в двух навскидку, высоко в небе висел ярко-красный огромный воздушный шар. Настоящий. Большой. Взрослый. И визуально, если прикинуть, он да, точно соответствовал размерами обычному надувному шарику метров с десяти.


Я аж присвистнул. Откуда? И как я его раньше не заметил?

- Жопа! – сказал мужик. – А ты говоришь – не ебанет за речку. Как два пальца! Он же на этих шариках повернутый. Пока не лопнет – хуй отстанет.

- Слышь? А ведь если на ту сторону ебанет, сам обратно не вернется. Не поплывет.

- Точно? – я кивнул - Точно! Не знаешь, где тут ближайший мост?

- Знаю. Сам долго не найдешь. Я покажу. Пойдем сначала на реку глянем. Там далеко видно.

- Блядь! Слушай! А машина?

- Что за машина?

- Джип. Паджера. Может я ….?

- Да ладно. Местные не тронут. Мы быстро. Тут пять минут до реки-то. Если переплыл – увидим. Там поля, на той стороне. Может сплаваешь. Речка неширокая. А я к машине схожу. Покараулю. Или наоборот. Только он меня слушать не будет.

- Ладно. Пошли. Решим. – мужик явно приободрился – Бля, слушай, спасибо тебе. Я без собаки отсюда один хуй не уеду. Год жить буду.
- Найдем.

Я потянулся за удочками. Он тяжело поднялся, отряхивая задницу. И вдруг заорал:
- Ну что, сука?! Нашароёбился, засранец?
Я оглянулся из-под руки.

От кустов, виновато тупя башку и поджимая то место, где у большинства собак хвост, мокрый как цуцик, понуро брел ротвейлер.
- Иди сюда, сынок! Иди, ссученок! – радостно орал мужик и притопывал от счастья – Ща те папка знатных пиздюлей вваливать будет!

Не доходя до нас метров десяти пес вдруг остановился. Повернулся к реке. Задрал башку и зло и обиженно гавкнул. Потом присел на задницу. Глянул в нашу сторону. И натурально, в голос, заплакал.

Там, за рекой, высоко в небе, непонятно каким ветром занесенный, парил огромный красный воздушный шар.

© Ракетчик

Здоровье дороже

Здоровье надо беречь.
Это мне с детства школьная медсестра внушала, когда я в очередной раз оказывалась в её кабинете с разбитым носом, порванным ухом, вывихнутой ногой и пищевым отравлением творожными сырками «Школьные». А я была непослушной девочкой, и не слушала пожилого медицинского работника. Я свято верила, что у меня-то здоровье ого-го. Богатырское. Иваноподдубное. Турчинскообразное. На десятерых хватит. Вон как я ловко и гимнастически гибко спрыгнула в лестничный пролёт со второго этажа. Ну, может, и не спрыгнула, а просто пизданулась сослепу, но ведь не разбилась. И отделалась только огромным синяком на жопе в форме Африки с глобуса. А могла б и шею сломать, если б не моё здоровьице богатырское.
Обманывать саму себя я тоже любила с детства.
Короче говоря, к двадцати пяти годам от того здоровьица нихуя толком не осталось. Разве что переломы срастались как на собаке безо всяких гипсов. А хронические бронхиты-отиты-гастриты я заимела ещё задолго до двадцатипятилетия. Заимела, привыкла к ним, и начинала тосковать, если наступал декабрь, а я еще ни разу не выкашляла кусочек своего правого лёгкого. Поначалу, конечно, мы со школьной медсестрой пытались бороться с врагами моего железного здоровья: я жрала сырые яйца и ходила делать рентген желудка, три недели дышала горным воздухом в кабинете физиотерапии в районной поликлинике, получила ожог уха, пытаясь исцелить свой отит путём прогревания его синей лампой, но потом я сломала ногу, и забила болт на борьбу со своими недугами. А когда я училась в девятом классе – померла от цирроза моя заботливая медсестра. Вот с тех пор я ничего и не лечила кроме зубов.
И к двадцати пяти годам я вновь озаботилась своим здоровьем, но отнюдь не потому, что поумнела. Просто попёрли уже первые морщины, второй этап целлюлита, и прочая перхоть. Какое-то время я пила целебный чай «Фиточистон» за двадцать рублей, не слезала с унитаза, и и ждала, что у меня от волшебного зелья пропадут морщины, уменьшится жопа, и вырастут новые зубы. Про сиськи специально ничего не написала. Их роста я ждала, конечно, в первую очередь. Ничего не выросло, ничего не пропало, только гастрит обострился и в ухе застреляло. А целлюлит уже медленно но верно подбирался к своему третьему этапу.
И тут на помощь, конечно же, пришла Ершова. Да.
Совершенно случайно она позвонила мне, и совершенно случайно же сказала:
- Ты знаешь о том, что мы с тобой неумолимо плесневеем, Лида? Вчера я обнаружила у себя седой волос, а позавчера мне в метро уступил место рахитичный подросток. А я почему-то автоматом сказала ему: «Спасибо, сынок, дай Бог тебе здоровья». Это ли не говнище?
Это действительно было нехорошим знамением, и я полностью согласилась с Ершовой. А так же поинтересовалась у неё, не знает ли она как бороться с возрастными недугами:
- Это полное говнище, а у меня целлюлит на жопе. Что делать будем?
Ершова секунду помолчала, а потом сказала:
- Сауна. Мы будем избавляться от жиров и седин с помощью пышущего жара и войлочного колпачка.
Ершова сказала это так уверенно, что у меня не возникло сомнений: вот она – панацея от всех болячек. Пышущий жар, войлочные колпачки, голые розовые бабы на деревянных лавках, банные листы на жопе и запах хвои… Сразу вспомнилось всё что я знала о бане и сауне. А вспомнилось как-то мало: хилые младенцы, которых бабки-повитухи лечили в банях, и недорогие проститутки.
- Юля, - осторожно поинтересовалась я у Ершовой, - а в сауну разве приличные женщины ходят?
- Нет. – Отрезала Ершова. – Не ходят. У приличных женщин есть приличные мужья с неприличным баблом и собственным домом с баней и бассейном. Вот туда и ходят приличные женщины. А мы с тобой две целлюлитные потаскухи, которым надо срочно приводить себя в порядок, иначе уйдёт последний поезд, и я навсегда останусь женой Толясика, а ты помрёшь старой девой.
Юлька резала правду-матку толстыми ломтями, а я уже точно знала: если сауна это мой последний шанс – я туда пойду, даже если толпа народу будет орать мне в спину: «Смотрите! В баню новых проституток завезли!» Всё равно пойду. Ибо на Фиточистон надежды никакой.
Ершовская сауна по факту оказалась инфракрасной кабиной в салоне красоты, куда мы с Юлькой не очень регулярно ходили подстричься-покраситься и попемзить пемзой пятки. Такой деревянный ящик с тонированными стеклянными дверями, похожий на большую микроволновку. Не спрашивайте про принцип действия этой газовой камеры, но внутри там было жарко, потно, и ещё тошнило от Ершовой, которая развалилась на всю микроволновку, и басом охала:
- Охохо… Прям чую, чую, как из меня старость испаряется! Охохо… И сиськи, вроде, выросли, не? Охохо, блять… Жалко…
Тем не менее, на оздоровительные процедуры в микроволновку мы с Юлькой ходили каждую субботу вот уже три месяца. Не знаю как там чо насчёт целлюлита, но к концу второго месяца я уже ходила туда только для того, чтобы тоже поохать басом. Я была уверена, что это хорошо действует на мой бронхит.
В очередной раз, в очередную субботу, в юном месяце апреле, за неделю до моего двадцатишестилетия – мы с Ершовой должны были снова посетить микроволновку и полтора часа поохать басом. Я уже взяла заранее приготовленный субботний пакет с тапками и кремом для жопы, попыталась надеть сапоги, и поняла, что у меня этот незатейливый трюк не получается. Ноги в сапоги не влезали. С минуту поразмыслив что бы это такое могло быть – я поняла, и пошла звонить Юльке.
- Только не говори, что ты сегодня никуда не пойдёшь. – Вместо привестствия ответила в трубку Ершова, и пригрозила: - Организм уже приучен к сауне, и теперь надо туда ходить всю оставшуюся жизнь. Иначе твой целлюлит будет у тебя снизу из штанов вываливаться.
- Я не могу. – Пришлось покаяться. – У меня, кажется, ноги с пьянки опухли. Я ни в какую обувь не помещаюсь. Только в тапки.
- Охохо, Лида - Ответила Ершова, и я поняла, что она уже сидит в микроволновке. Без меня. – Охохо, блять. Тогда сегодня не приходи. Вдруг у тебя слоновья болезнь началась?
Я напряглась:
- А это опасно?
- Очень. – Подтвердила Ершова. – И заразно. Не хватало ещё и мне опухнуть.
- И что мне теперь делать? – Я сильно расстроилась.
- Охохо… - Басом поохала Юлька. – Лечиться тебе надо теперь, хуле. Охохо, блять…
И отсоединилась.
Я подождала ещё два дня, поняла, что вслед на ногами у меня опухли и руки, и шея, и вообще всё что в моём организме раньше могло сгибаться – и пошла в поликлинику получать группу инвалидности и льготы на бесплатный проезд в метро.
Симпатичный бородатый доктор пощупал мои растопыренные пальцы, сделал рентген, и, глядя на снимок, сурово сказал:
- Ревматоидный артрит. Поздравляю.
На всякий случай, я уточнила:
- То есть, это я не от бухары опухла?
Доктор посмотрел на меня пронзительным взглядом, неодобрительно покачал головой, и утешил:
- Нет. Это гораздо хуже. Это на всю жизнь. В сауну, поди ходила? На улицу потом сразу выбегала? Вот и пришёл пиздец твоим суставчикам – После чего он заглянул в мою медицинскую карту, и добавил: - Вот так-то, Лидия Вячеславовна, вот так-то…
И тут я всхлипнула:
- А льготы у меня будут, чтоб на метро ездить бесплатно?
- Будут. – Сказал доктор, и стал что-то писать в моей карте. – Но они вам не пригодятся. Потому что через месяц вы вообще не будете ходить. Вот так-то, Лидия Вячеславовна, вот так-то. Возьмите рецепт, и купите вот этих пилюль. Ходить вы от них не будете, конечно, гыгыгы, но спать будете как убитая. Собственно, ничего другого вы теперь делать и не будете.
Завыв как дикий койот, я выбежала из кабинета, и кинулась звонить Ершовой:
- Юля, доктор сказал что я скоро умру! Я не буду больше ходить!
- В сауну? – Уточнила Юлька.
- И в сауну тем более! Ножки мои, ноженьки… Ы-ы-ы-ы-ы…
- В штаны ссаться будешь?
- Буду! Я ж ходить-то не смогу, Юля! Приезжай ко мне, меняться будем: я тебе все свои шмотки, а ты мне сто метров марли. Буду подгузники делать, памперсы нынче дороги. Ы-ы-ы-ы-ы…
- Уймись, дура. – Ершова повысила голос. – Кликуша сраная, аж перепугала меня до смерти. Не ной, я тебе щас лекарство привезу. У бабки Толясика тоже артрит был. И хоть бы хуй её парализовало. Три укола – и опять ходит, дровосек железный. Только ослепла она с него окончательно. Стала меня называть «смуглый юноша», заигрывать со мной, и ходить по дому в одних трусах.
Я была готова ослепнуть и оглохнуть. Лишь бы не ссаться в штаны. Поэтому вытерла сопли, и сказала:
- Вези свои уколы, Ершова. Вези. Мы ведь поборемся ещё, да? Мы ведь ещё сходим в баньку-то русскую, целебную? Попаримся там вволюшку?
- Нет. Ты теперь год у меня на карантине будешь, инфекция вагинальная. И в баню я с тобой не пойду. Сиди, жди меня.
Через час приехали Ершова и лекарство Диклофенак, которое тут же было употреблено мною внутрижопно, и принесло облегчение.
- Ну как? – Юлька выкинула в мусорное ведро инсулиновый баян, и схватила меня за шею: - Так больно?
- Нет! – Прохрипела я, широко улыбаясь. – Дышать только нечем, но шея не болит!
- А я чо говорила, а? – Юлька помахала у меня перед лицом рукой: - Как видимость?
- Отлично! – Я ликовала. – Щас ещё пару уколов – и можно идти суку-ревматолога пиздить в поликлинику.
- Кстати, об уколах… - Юлька цапнула распечатанную коробку Диклофенака, и сунула её в сумку. – Лекарство сильное, больше одного укола в день нельзя. Я теперь к тебе завтра приду. Таблеток больше никаких не жри. Ослепнешь. И в штаны начнёшь ссать. Поняла?
Конечно, поняла. Лекарство сильное, название я запомнила. Ослепнуть не боюсь, я и так в этой жизни дохуя повидала. Поэтому, выпроводив Ершову, я выждала десять минут, и поковыляла в аптеку. Где приобрела ещё десять баянов и две упаковки Диклофенака. Отучившись один год в медучилище, я научилась виртуозно делать уколы, клизмы, и капельницы. Так что с внутрижопным вливанием лекарства проблем не возникло.
Они возникли дня через три. И выглядели как полный пиздец.
С лёгкостью вскочив утром с кровати, чего я не делала уже больше месяца, я угостила свою жопу порцией Диклофенака, и, пританцовывая подошла к зеркалу. Две секунды я соображала что мне делать, а потом заорала.
Я была жёлтого цвета. Вся. Целиком. Жёлтая как канарейка. Жёлтые руки, жёлтая жопа, жёлтое лицо. И только белки моих глаз были апельсиново-оранжевыми.
То, что это был гепатит – сомнений не возникало. Осталось только понять – где я его могла подхватить. Отревевшись, я набрала Юлькин номер, и начала издали:
- Ершова, а гепатит это смертельно?
- Смотря какой, охохо, блять… - Пробасила Юлька, и я поняла, что сегодня уже суббота. – Если гепатит Б – то помрёшь. Если А – погадишь белыми какашками, и нихуя тебе не будет. А если гепатит С – то вообще ко мне не приближайся.
- А если я вся жёлтая – это у меня какой гепатит? – Спросила я, и зажмурилась.
- Жёлтая? – Юлька повысила голос. – Глаза, сука, оранжевые? Пожелтела ты, перхоть гуммозная, за одну ночь? Отвечай!
- ДА!!!
- Манда. Я тебе что про лекарство говорила, а? Я тебе говорила, что нельзя больше одного укола?! Не ври мне, клизма копеечная, что ты его сама не колола! Колола, сволочь опухшая?!
- ДА!!!
- Охохо, блять… Охохо… Ну вот и ходи теперь неделю как торчок гепатиный. Пусть от тебя народ пошарахается на улице. Пусть дети малые над тобой посмеются, а мамашки ихние пусть в тебя пустыми бутылками кидаются на поражение. Авось, попадут хоть разок. В голову твою червивую.
- Юля! – Я рыдала в голос: - Это ведь не страшно?
- Ещё как страшно. Вот у Толясиковой бабки то же самое и было. Скоро начнёшь меня за мужика принимать и за промежность цапать алчно. Дура жёлтая. – Ершова начала успокаиваться. – Сходи в аптеку, купи травку наркоманскую. Называется солянка холмовая. Её все гепатитные пьют, чтоб не желтеть как некоторые уродины.
- Я исцелюсь, Юля?
- Вряд ли. Но хуже тебе точно не станет, охохо, блять.
На улице бушевал май. Стройные девицы в пирсингах нагло нервировали своими бесцеллюлитными ногами, из подвальных тренажёрных залов выползали накачанные мачо в пидорских белых майках-боксёрках, а я шла в аптеку за холмовой солянкой. В водолазке, перчатках, и в бейсболке, которая не скрывала моего, китайского цвета, лица.
В аптеке почему-то было людно. Толпа молодёжи затаривалась к майским праздникам гандонами, пластырем и тестами на беременность, пожухлые старушки требовали слабительного и валидола, прыщавые подростки, нервно трясясь, покупали шприцы. А я жаждала холмовой солянки. Правда, о том что это называется солянкой – я уже забыла. Но это меня не смущало. Я точно знала, что эту травку пьют все гепатитные наркоманы. Аптекарша точно должна знать название.
- Здравствуйте. – Сказала я аптекарше, и сняла бейсболку. – У меня, знаете ли, небольшая проблема…
- Вижу. – Сказала аптекарша, и отошла подальше от прилавка. – В наше время ВИЧ-инфицированные люди живут очень долго. Возьмите на стенде брошюрку «Всё что вы хотели знать о СПИДе»
Я оглянулась. В аптеке не осталось никого кроме меня и трёх подростков с баянами, которые, ничего не замечая, делили свою покупку на троих.
- Ты ошиблась, солдатка. – Я попробовала искромётно пошутить. – Мне нужна травка для гепатитных пожелтевших наркоманов. Чтобы исцелиться. Названия не помню. Но что-то связанное с каким-то супом. То ли щами, то ли бульоном.
- Ромашка? – Предположила аптекарша.
- Не уверена. – Подумав, ответила я.
- Карсил? – Подсказали подростки со шприцами, и приветливо мне подмигнули.
- Активированный уголь? – Внесла свою лепту уборщица.
- Дайте ей солянку холмовую, гыгыгы. – Послышался рядом знакомый голос. – Передознулась, гыгыгы?
Я обернулась и увидела знакомую бородёнку ревматолога.
- Живучая ты, Лидия Вячеславовна, гыгыгы. Дайте-ка мне вон те презервативы. И солянку тоже дайте. Две.
На улицу мы вышли все вместе: я, ревматолог и три наркомана.
- Есть чо? – Тихо спросил меня один из торчков.
- На жопе шерсть. – Ответила я. – Иди нахуй, у меня просто желтуха.
И повернулась к ревматологу:
- Сколько с меня за солянку?
Бородатый врач ещё раз заржал, стянул с меня бейсболку, и бесстрашно посмотрел в мои ясные оранжевые глаза:
- Пошли в кино, Лидия Вячеславовна. В малом зале щас «Реквием по мечте» повторяют, гыгыгы. То что доктор прописал.
- Не могу. – Я натянула шапочку обратно. – Я жёлтенькая. Надо мной люди насмехаться будут.
- В зале темно. Никто тебя там не разглядит. А пойдём мы на места для поцелуев, гыгыгы. Меня, кстати, Женей зовут.
- Что ж ты Женя, пидор бородатый, меня напугал до энуреза? – Я взяла врача под руку. – Хуле ты мне нагнал про инвалидность и ржал при этом паскудно, убийца в белом халате?
- А нахуя ты выскочила из кабинета в жопу раненым джигитом? – Женя наклонился, и заглянул под козырёк моей бесйболки. – Я не успел тебе сказать, что пошутил.
- И хорошо что не успел. – Я широко улыбнулась жёлтыми губами. – А то я хуй бы с тобой в кино пошла, доктор Зойдберг, блять…

Здоровье надо беречь.
Это мне с детства школьная медсестра внушала.
В отрочестве – моя бабушка-покойница.
В юности – Ершова.
Видимо, бабы на меня никогда влияния не имели. Потому что с двадцать шестого года моей жизни за моим здоровьем теперь следят только мужики. И следят, надо сказать, очень хуёво. Потому что я уже третью неделю подыхаю от аллергии на цветение и ещё ни один мужик мне не помог.
А позавчера возле поликлиники я встретила Женю…
Жаль, что он меня не признал, сука бородатая.

Мама Стифлера

Суицидник

...- Вы считаете, что это наилучший выход из создавшегося положения? - спросил молодой психолог мужчину, сидящего на крыше свесив ноги с семнадцатого этажа.
- В каком смысле? - поинтересовался сидящий, закуривая.
- Ну, вот этот, - психолог неопределенно махнул в сторону облаков. - Разве оттого, что вы шагнете в пропасть, кто-то станет счастливей?
- Безусловно станет. - охотно ответил сидящий. - моя жена точно станет.
- А разве не правильней было бы решить это другим, менее радикальным способом? Ведь ваши семейные отношения - это всего лишь семейные отношения. Сегодня они зашли в тупик, а завтра найдется новая дорога, по которой вы рука об руку пойдете дальше...
- Серьезно? - сидящий внимательно слушал и это приободрило психолога.
Психолог еще никогда не разговаривал с суицидниками. Проходя по улице и увидев на крыше сидящего человека, он понял, что это его звездный час. Стремительно взбегая по лестнице, совсем забыв про лифт, он, наконец, осознал всю значимость своей новой профессии, всю ее нужность. Он обязательно спасет этого несчастного! Во что бы то ни стало!..
- Конечно, серьезно! Разве я похож на шутника?
- Ну, не знаю. - ответил сидящий, осмотрев его с ног до головы. - Возможно...
- Я абсолютно серьезен! И поверьте мне, знаю что говорю! Ведь ваша супруга, это самое доро...
-Слышь, - небрежно перебил его сидящий - а откуда ты мою козу-то знаешь?
«Все ясно!» - подумал психолог. В голове отчетливо всплыли обрывки недавней лекции.
« Высокомерие по отношению к женщине - верный признак обостренного чувства сексуальной неудовлетворенности. Как следствие - повышенная агрессивность к представителям своего пола, в которых подозреваются более удачливые конкуренты...» Классический случай...
- Я не знаком с вашей супругой. Я говорю абстрактно. Но, поверьте, у меня в жизни тоже были разочарования. Вот, например: однажды моя девушка пригласила меня в поход со своей компанией. Я опоздал на электричку, а когда уже в темноте добрался до места, то увидел, что она сидит у костра, в обнимку с моим другом. И они целовались! Понимаете - целовались! Я готов был броситься под поезд, но ночью электрички не ходили и я, по шпалам ушел домой. Думаете, мне не хотелось наложить на себя руки?
-Не знаю, - честно ответил сидящий. - Надо было нажраться и набить обоим морду.
-Вот! Видите! Правда, я не сделал ни того, ни другого. Но это ведь альтернативный выход, как ни крути! Или вот случай: у меня лопнул шланг...
-В каком смысле?
-В самом прямом.
-Серьезно? - сидящий с интересом посмотрел на то место, где кончался пиджак и начинались брюки.
-Вы меня не поняли, - покраснел психолог. - Шланг от стиральной машины! Вода залила соседей, а соседи у меня!... В общем, грубые некультурные люди. Воспитанные на современном кинематографе и на современных улицах. Им человека убить, что высморкаться! Представляете мое состояние?
Сидящий видимо представил и улыбнулся.
- Это все фигня, на самом деле, - сказал он, щелчком отправляя окурок далеко вперед. - Это ты еще проблем не видел настоящих. Ну, ладно - пора мне...
Он легко оттолкнулся руками и плавно соскользнул за козырек крыши.
Психолог вскрикнул, покачнулся и, схватившись за сердце, нетвердой походкой подошел к самому краю. Голова закружилась и, обо что-то споткнувшись, он медленно повалился вниз, успев увидеть, как его собеседник, висящий на альпинистском снаряжении, что-то прикручивает возле спутниковой тарелки, на семнадцатом этаже.
Тот оторвался от своего занятия, проводил его взглядом и удивленно пробормотал:
-Ну ни хрена ж себе! Из-за какого-то шланга? Эх, интеллигенция......
© Свят.Ли